Часть 1. Бабушка
По дорожке северного села идут двое: женщина средних лет и девочка трех-четырех в зеленом пальтишке. Девочка часто останавливается. Так, с остановками, они подходят к бревенчатому дому за забором, женщина начинает открывать калитку, а девочка повисает на дверном кольце и начинает реветь. Женщина только вздыхает. Ясно, что это происходит не в первый раз. Девочка оттаскивает женщину от калитки, хватает ее обеими руками за ноги. Женщина терпеливо объясняет ребенку: так нельзя, нужно идти в сад и там кушать, а то мама будет ругать, в саду все рисуют, читают, поют и еще много чего делают. Но девочку уже невозможно ни уговорить, ни успокоить. Женщина, еще раз вздохнув, уводит девочку обратно, и по дороге они уже обе плачут.
Женщина — это Чубук Мария Дмитриевна, сосланная в Сибирь из Бессарабии в 1941 году, много чего пережившая в дальней дороге, пока не достигла места своей ссылки в Микояновском районе (ныне это Октябрьский район). Культурная, образованная женщина из зажиточной семьи, она приехала в село на Оби уже без средств и вещей. Добрые люди приглашали ее уборщицей, поваром, так постепенно она обжилась, растила чужих детей, переходя из дома в дом. Все в селе ее знали, уважали, ждали, когда она освободится в одной семье и согласится перейти в другую, у кого маленькие дети. Моя мама, Александра Степановна Тайлашева, тоже долго ее ждала, и наконец ей повезло, и Мария Дмитриевна пришла к моей маме с вещами, а от нее получила меня в подарок.
Няни были нужны всем! Мама работала заготовителем, часто уезжала в тайгу, а отец сидел. И вот за все наши мучения мы получили лучшую на свете няню!
…Мария Дмитриевна предложила девочке покататься на салазках, но та тянула ее в дом. «Устала, плакала долго, — подумала Мария Дмитриевна. — Надо готовить обед. Никак не получается накормить ее в том же детсаду, никак не отпускает от себя! Вот что значит — нет дома ни отца, ни матери». Летом Марии Дмитриевне разрешили посетить родину. Она уехала домой, где у нее уже родились две внучки. Мама просила ее обязательно вернуться! Трудно представить, что бы я делала без нее. Она вернулась и прожила со мной еще год, а потом ее освободили. Не знаю, как выдержало мое сентиментальное сердце, ведь я уже стала называть Марию Дмитриевну бабушкой. Она сама мне предложила, сказав: «У меня есть две внучки, они зовут меня бабушка. Зови меня так и ты». Мама работала в райпотребсоюзе и снова часто не бывала дома, пришлось меня опять куда-то пристраивать. Бабушка прислала нам фото с внучками; оно очень взволновало меня. Я очень долго тосковала по этой женщине. Кажется, большую часть заложенной во мне способности любить я отдала ей.
Часть 2. В Низямах
Мама решила увезти меня в деревню Низямы, расположенную недалеко от райцентра, вверх по Оби. Там жила ее родная сестра Ахмат-чина Феозва Степановна, директор Низямского интерната для детей народов Севера, со своими детьми -моими ровесниками Лидуськой и Владиком. И самое главное — со своим замечательным мужем Спартаком Хусаиновичем.
С легким сердцем Господь в давние времена создал эти Низямы со всеми их обитателями, живущими в тайге, в реке, в небе! В эту таинственную деревню мы с мамой плыли на большом пароходе с огромным колесом, достающим из реки воду и кидающим ее обратно в реку. Пароход назывался «Усиевич». Много раз нам с мамой потом пришлось на нем плавать туда-сюда -в Тюмень и обратно, — по нашей непростой жизненной дороге.
…Пароход прогудел и остановился. От берега отошла лодка за нами. На берегу были дома, на одном из них красовались огромные, во всю крышу, буквы. Со временем я привыкла и стала интересоваться всем, что было в Низямах и вокруг них, познакомилась я и с хозяином дома с буквами, он впоследствии научил нас, интернатских детей, многому интересному; ну а пока я, проводив маму обратно на пароход, снова принялась страдать.
Ни с кем не общалась, все время ревела, убегала из дому и, наверное, всем надоела своим характером. Убегая с утра на берег голодной, я пугала Феозву Степановну и учителей. За мной, конечно, следили, особенно интернатские мальчишки, уговаривали вернуться, но пока было жарко, оставляли на берегу. Понемногу я начала вглядываться в реку, в остров посреди реки, наблюдать за птицами, за изменяющимся цветом реки, по которой должна была приплыть за мной моя мама. Я на всю жизнь полюбила Обь, она стала для меня родной, и сейчас, живя на Оби, я часто хожу к ней в любое время года.
А тогда, сидя на берегу реки в многодневном ожидании, в том числе и под дождем, я простудилась, но не уходила с берега, боясь, что долгожданный «Усиевич» придет без меня, с парохода спустится моя мама в длинной белой шелковой нарядной шали и с чемоданом, в котором будет кукла… Когда меня унесли с берега, я была уже в полубессознательном состоянии, учительница Дора Ильинична плакала, когда несла меня домой. В бреду я видела пароход, маму в белой шали, себя, бегущую к воде, почему-то с примотанными к груди холодными тяжелыми кирпичами. Мама спускалась с парохода с чемоданом, в котором лежала красивая кукла, но мама говорила: «Доченька, не трогай, это кукла для Лидуськи, она младше тебя». Я замираю от обиды, начинаю кричать. Очнувшись, слышу, как возле меня разговаривают взрослые, что нужно ехать за матерью и за врачом… Мама решила меня еще раз попробовать оставить в Низямах. «Ты же у меня умная, ты же понимаешь, что мне нужно работать, а что мы будем кушать, если не будет денег?» Я уже знала, что такое деньги, и, успокоившись немного, начала осознавать, что здесь есть другие дети, веселые и умные, тоже хорошо читающие. Они хотели дружить со мной, играть, разговаривать, а я даже не знала их имен. Как раз в интернате произошло событие: по реке привезли новую одежду на осень и зиму, все дети перемерили свои обновки. Я тоже надела пальтишко, оно было со взрослыми карманами из мягкой теплой темной ткани, в нем было уютно, я показала его маме, она похвалила. Померив, я повесила его на гвоздик в общем шкафу.
Вскоре мама собралась уезжать. Все в деревне провожали ее на пароход и благодарили, что она присылает в низямский магазин много хороших вещей. И вот «Усиевич» загудел, все пошли наверх по тропинке, я шла со всеми вместе, но мне не было весело. Феозва Степановна сказала: «А ну, покажи, какое у тебя пальтишко. Ого, а карманы-то какие удобные, большие». Я сунула руки в карманы и в одном из них нащупала бумажку. Вытащив ее, я увидела, что это деньги — три рубля. Деньги по тем временам большие. Дети все замерли от восхищения. И закричали: «У Мануськи деньги, у Мануськи деньги!» Я была сражена наповал. Помахав рукой уходящему пароходу, я важно всех детей оглядела, положила денежку в карман и, взяв Лидуську за руку, пошла с ней в магазин, а все шли за нами. Накупив халвы, конфет в бумажках, пряников, мы устроили пир, хотя ели через силу. Все это было в интернатской столовой всегда — мы могли есть всегда в любом количестве. Но тут же за деньги. Совершенно особый случай! Небывалый! С этого дня я стала вождем среди соплеменников. Моя жизнь в Низямах стала замечательной, плакать я перестала и в школу пошла с удовольствием. Вот что делают деньги с человеком, даже таким безнадежным, как я.
Часть 3. Кого видеть не обязательно
Я стала ученицей первого класса Низямской школы-интерната. Школьные классы и квартира семьи директора были в большом бревенчатом доме с печной трубой и окнами со ставнями. Перед входной дверью была зарыта в землю короткая бочка, в которой летом стояло ведро. Это был дымокур. В нем все лето днем что-то горело, а шедший оттуда густой дым склонялся вправо-влево. Когда шел вправо, то обязательно оказывался в проеме двери, завешенной куском марли. Через эту марлю дым попадал внутрь, а комары от него пытались скрыться на стенах или на окнах. Там их легко можно было достать.
Так что это замечательное ведро с дымом было всем очень необходимо. Мы с удовольствием подкладывали туда что-нибудь мокренькое.
В квартире было две жилые комнаты с одной большой печкой между ними. В одной жили Феозва Степановна и Спартак Хусаинович. В другой — Лидуся, Владик и я, Мануся. Комната была просто прекрасная! В ней стояли четыре кровати с панцирной сеткой — для нас и одного гостя. На всех кроватях были прикреплены пологи из марли. На них можно было прицепить что угодно — картинки, фантики, вещи. Но поднимать стенку полога категорически было нельзя. Один случайный комар мог испортить весь ночной сон!
Комаров в Низямах летом была туча, но не всегда. Со стороны реки часто дул ветерок, а еще иногда шел дождь, хорошо дымил дымокур. Жить можно было достаточно хорошо, в окружении хороших людей.
В одно утро, проснувшись, мы увидели, что в огороде все старшие дети из интерната копают землю лопатами. Мы сразу устремились к ним. На участке земли, огороженном длинными палками-жердями, взрослые лопатами делали ямочки и клали туда картошку. Мы не поняли, зачем они это делают, и начали быстро вытаскивать картошку и класть обратно в ведро. Взрослые и интернатские дети, которые уже видели, как сажают картошку, начали дружно смеяться над нами.
Картошку все-таки посадили. И вдруг все увидели, что за жерди уцепились и лезут на них два медвежонка. Они смотрели на нас, мы на них. И вспомнили, как Спартак нам говорил: «Уходить одним от дома далеко нельзя, а то можете увидеть того, кого вам видеть не обязательно». Мы тогда еще смеялись, спрашивали: «А кого, кого нельзя видеть?» Спартак отвечал: «Увидите, узнаете. Они в ваших книжках есть». И вот мы, уже достаточно начитанные дети, увидели того, кого не обязательно видеть — молодых медвежат.
Пугать сильно нас не пугали, но очень хорошо все объяснили про жизнь медведей, их привычки, про то, что медвежата, хоть и маленькие еще, но дикие лесные звери, опасные для человека, и их надо обходить стороной. Мы все поняли, со всем согласились, но где можно было еще увидеть такое чудо, как медвежата на заборе? Да нигде, только в Низямах.
Но когда через пару дней мы услышали разговор взрослых, как за коровой в деревню зашел взрослый медведь и оцарапал ей лапами спину, тут уже мы немного пересмотрели свою точку зрения. Ведь в Низямах было всего три коровы, и каждую мы знали. Одна интернатская, две коровы у хантов. Нашей корове повезло, она с медведем не виделась. Мы ходили к ней на покос, она была без раны на спине. Не случайно в наших интернатских складах были толстые тяжелые двери с большими замками. Да и в других деревенских домах были такие же двери, и в школе, и в интернате. В лабазах зимой хранилась рыба, огромные куски лосятины, оленины, ягоды. Зимой голодный зверь мог прийти в деревню — и приходил не раз.
…Когда все успокоились после появления на нашем огороде медвежат, мы вспомнили, что во время посадки картофеля видели во вскопанной земле много мелких кусочков посуды — чечек, как мы их всегда называли. Посуда современная, она тонкая, а те чечки были толще и разной формы, как бы разбитые ударом обо что-то. Мы долго говорили на эту тему с воспитателем: почему так много чечек, откуда они на нашем огороде? Ведь чтобы их было много, нужно долго разбивать и вываливать разбитую посуду в огород. А если наш дом, в котором мы живем, имел столько битой посуды, то сколько же людей в нем жило? До сих пор в населенных пунктах Севера находят много красивой разбитой посуды; наши воспитатели тоже занимались разгадыванием этого вопроса, а мы собирали чечки без конца. Чечки были у нас в доме, во всех карманах, они не были острыми, а как будто разбиты очень давно и долго в земле лежали.
Вскоре в школу из юрт приехал сам Алачев, Володин папа, и устроил для нас урок знаний, рассказав, откуда в низямской земле столько осколков посуды. Оказывается, ханты в прошлые годы и даже века занимались гончарным ремеслом и изготавливали посуду из глины, которой было достаточно и у нас в Низямах, и по берегам рек и проток. Мы пошли за этой глиной, она прилипала к рукам, обуви, одежде, за что мы получили очень серьезное замечание, но все были довольны, что нашли «родителей» наших чечек.
ФОТО ИЗ ЛИЧНОГО АРХИВА
***
фото:
